Все мы — противоречивые люди. В каждом из нас одновременно живёт нечто светлое, устремлённое к небесам, и нечто тяжёлое, тянущее к земле. Это наши страсти, эмоции, зацикленности, привычные формы эгоизма. В этом — парадокс человеческой природы, от которого невозможно отмахнуться.
Святые в этом смысле не исключение.
Они — такие же противоречивые люди. Разница лишь в том, что рядом с тёмным, проблемным, болезненным в их жизни оказывается очень много света, добра, самоотдачи и внутренней работы.
В биографии Иоанна Кронштадтского есть поступки, которые трудно принять и невозможно игнорировать. Он фактически обрёк свою жену на пожизненное одиночество и лишил её возможности иметь детей, не спрашивая её согласия. Во имя своего служения прав.Иоанн отказался от супружеской жизни и решил жить со своей женой как с сестрой! Этого подвига от него не требовали ни церковный устав, ни законы его времени. Да и сам брак был совершён всецело из-за карьерных соображений. Чтобы занять место в Андреевском соборе г. Кронштадт, он вступил в брак с дочерью уходящего на пенсию протоиерея. Этот факт не вписывается в удобный образ святого и заставляет говорить о цене, которую за его духовный путь невольно заплатил другой человек.
Праведный Иоанн был противником литературы, техники и прогресса, ненавидел Льва Толстого, жил в одно время и в одном городе со многими выдающимися деятелями российской культуры и…. не имел ни малейшего интереса к ним и тому, чем они занимались.
Праведный Иоанн состоял в «Союзе русского народа» — самой мрачной политической организации своего времени, на совести которой погромы и многочисленные акты насилия. Некоторых до сих пор смущает и то, что праведный Иоанн курил.
Слепое недоверие ко всему новому, эксплуатация своих близких и полная лояльность власти — существование многих людей полностью исчерпывается этими вещами. О многих и сказать больше нечего. Отличие святого человека от них (нас) состоит в том, что у него помимо непривычного и противоречивого остаётся еще много чего: добродетели, подвиги, доброта, милосердие и любовь.
Праведный Иоанн и деньги
Иоанн родился в беднейшей семье — он был сыном церковного дьячка, который служил в небольшой деревне в Архангельской губернии, где нужда была не абстрактным понятием, а повседневной реальностью. Из шести детей трое умерли в раннем возрасте, и этот опыт постоянной утраты стал частью семейной памяти. Позднее, уже во взрослой жизни, он пережил и смерть отца, скончавшегося сравнительно рано (48 лет). Подобный жизненный старт нередко формирует у человека болезненную чувствительность к материальной стороне жизни: страх нищеты, стремление к накоплению, желание любой ценой обеспечить себе устойчивость и защиту. Очень часто пережитая в детстве бедность затем компенсируется стяжательством и повышенной привязанностью к деньгам и вещам.
В случае Иоанна произошло обратное.
Его отношение к деньгам отличала почти лёгкость, словно они не имели над ним внутренней власти. Средства, которые оказывались в его распоряжении, не задерживались у него надолго: они сразу же превращались в помощь тем, кто находился в тяжёлом положении. Он не стремился к накоплению, не использовал деньги как гарантию безопасности или форму контроля над окружающими. Финансы для него были не целью и не символом успеха, а инструментом, который имел смысл лишь в движении — от него к другим.
Аляска в столичном пригороде
По складу характера праведный Иоанн был романтиком. Он мечтал о миссионерстве, о проповеди туземцам на Аляске или в Сибири. Однако, будучи ещё семинаристом, он случайно оказался в Кронштадте, который находился всего в пятидесяти километрах от столицы, богатой монастырями, соборами и высокой культурой.
И именно здесь он увидел удручающую картину: социальную и духовную пустыню по соседству с блестящим Петербургом. Разврат, бедность, проституция, криминальные банды. Это слова из его дневника: «На нашем небольшом острове сатана зримо поставил престол свой». Его миссионерским полем стала не экзотическая окраина, а родной, запущенный, нравственно падший городок.
Юродство как отказ от религиозной игры
Иоанн Кронштадтский нередко воспринимался окружающими как юродивый. Причина была не в эксцентричности характера, а в том, что он старался буквально исполнять то, что предписывали Евангелие и церковные книги. Он не делал скидок ни на обстоятельства, ни на «принятые формы», ни на негласные правила церковной среды. Там, где обычно возникает дистанция — между словом и делом, между богослужебным текстом и реальной жизнью, — он этой дистанции не допускал.
Между тем религиозная жизнь всегда обрастает лицемерием: люди учатся соблюдать форму, чтобы избежать риска, который несёт подлинное следование Евангелию. Религия превращается в роль, в безопасную игру, не затрагивающую слишком глубоко ни совесть, ни образ жизни.
Для Иоанна такая «безопасная дистанция» была невозможна. Он служил ежедневно, хотя это вызывало раздражение, конфликты и прямое сопротивление церковного окружения. Ежедневное богослужение означало постоянные организационные трудности, усталость, финансовые и дисциплинарные проблемы. Настоятель, например, забирал домой антиминс, не желая открывать собор для ежедневных Литургий. Организация хора, отопление храма, административные заботы — всё это было слишком сложным, без чего вполне можно было обойтись.
Сам же Иоанн до поздней ночи ходил по городу, заходил в дома, где ещё горел свет, не выбирая ни «приличных» адресов, ни социально удобных пространств.
Он был чрезмерен — в молитве, в служении, в личной вовлечённости. Именно поэтому даже сослуживцы воспринимали его как странного, неудобного человека, нарушающего негласное равновесие между церковной формой и реальной жизнью.
Друг рабочих и социальный реалист
Иоанн Кронштадтский не был наивным или слепым почитателем государя-императора, как это иногда пытаются представить. Его отношение к власти сочетало внешнюю лояльность с трезвым и жёстким взглядом на реальность. Он хорошо понимал, что нравственное разложение общества не возникает на пустом месте и не объясняется одной лишь «испорченностью» отдельных людей. Люди воруют, пьют, бросают детей, делают аборты не только потому, что они злы или безнравственны, а потому что живут в условиях крайней бедности, социальной неустроенности и постоянного унижения. Для Иоанна это был не отвлечённый социальный анализ, а наблюдение, выстраданное в непосредственном контакте с реальной жизнью.
Именно поэтому его деятельность не ограничивалась проповедью покаяния в узком, морализаторском смысле. Он писал воззвания к богатым и к представителям власти, требуя от них не благочестивых слов и не символических жестов, а конкретных и ощутимых действий. Он участвовал в создании общежитий для рабочих, основал Дом трудолюбия, через который прошли около семи тысяч людей, ещё недавно живших подаянием. При его участии возникли мастерские и приюты для одиноких женщин, бесплатная больница, а также народная столовая, ежедневно кормившая около восьмисот человек. Для Иоанна социальная помощь была не дополнением к духовной жизни, а её прямым и неизбежным продолжением.
Источник сил: Литургия
Источником сил для всей этой деятельности для праведного Иоанна была Литургия. Не как ритуал или часть профессионального церковного быта, а как реальность, определяющая весь уклад жизни. В этом смысле он действительно был реформатором — и даже революционером.
Его богослужебная практика резко контрастировала с устоявшимися привычками: громкое чтение молитв, проповедь, открытые Царские врата, присутствие в алтаре множества людей. Всё это разрушало комфортный и замкнутый церковный мир, в котором богослужение нередко превращается в действие «для посвящённых», отгораживаясь от жизни стеной иконостаса.
Литургия для Иоанна не имела границ — ни пространственных, ни духовных. Она не заканчивалась отпустом и не ограничивалась храмом. Отсюда и его радикальное отношение к Евхаристии. На вопрос о том, сколько раз в год следует причащаться, он отвечал без богословских оговорок и пастырских компромиссов: триста шестьдесят пять раз.
Его собственная жизнь становилась примером публичного покаяния — не демонстративного и не театрального, а подлинного, совершаемого одновременно перед Богом и перед людьми. В этом он видел не угрозу церковному порядку, а возвращение к самой сердцевине христианской жизни.
Укоряющий святой
Фигура Иоанн Кронштадтский остаётся укором. Укором — нам и Церкви его времени. Невольно возникает вопрос: что было бы, если бы такие священники были не единичными исключениями, а нормой хотя бы в каждом городе — пусть даже один из нескольких десятков?
Но их почти не было. Преобладали вялость, равнодушие, неверие, стремление сохранить привычный порядок ценой внутренней пустоты. Поэтому история пошла именно так, как она пошла. И потому особенно остро ощущается мысль о том, что она могла — вполне возможно — повернуться иначе.